Tulup.ru - Клуб любителей фигурного катания
Новости Форум Словарь Книги Публикации Где кататься Тренеры Партнеры Инвентарь Ссылки Фото Видео

Мои родители

Страницы: 12345678910111213141516171819   
 

Моя семья — это начало начал моей тренерской биографии. Моя семья — с ее дисциплиной, подчинением всего в жизни главной цели, дружбой, связывающей всех ее членов, — помогла мне после травмы вернуться на лед тренером. Огромная доля в создании моей биографии принадлежит нежной, настойчивой, а когда надо, суровой маме, но особенно важна роль отца, пример его жизни. Тем не менее рассказ о родителях я хочу начать с мамы.

Мама живет в таком ритме, что, мне кажется, если б я попробовала его на себе, то вскоре бы умерла. Работать она пошла с шестнадцати лет: воспитательницей, пионервожатой... Ей сейчас 66 лет, на пенсию ее долго не отпускали, и ушла она лишь в шестьдесят, набрав стаж сорок четыре года. Работать приходилось и летом, в дни каникул, когда училась в институте. В семье их было три сестры, брат погиб на фронте, и жилось, прямо скажем, нелегко.

Мама — это продолжение бабушки. А бабушка была уникальным человеком. Звали ее Валентина Константиновна. Доброты необыкновенной, порой казалось, что чужих она любила больше, чем своих. Она вырастила нескольких девочек, помимо своих детей, и они теперь нам — как родные тетки, а их дети — как братья и сестры. Бабушка могла отдать последнее. Ничего не жалела, никого не ругала. И я вижу, что у матери очень много бабушкиных черт, и чем она становится старше, тем больше на нее похожа, по отношению к людям, к семье, подругам. По абсолютной честности. Маме вечно некогда, она все время что-то делает, а главное, все время кому-то помогает.

Она у нас основа семьи. Ее слово для нас закон. Мы боимся ее расстроить. По сей день я стараюсь не показываться ей на глаза с сигаретой, не столько из-за того, что она огорчится, сколько из-за страха. Мы ее побаиваемся. И сестра, и я. Хотя отец и знаменит своим крутым характером, мы его не боимся, а перед матерью трепещем, глядя ей в глаза, никто не может соврать.

Наша учеба никогда не обсуждалась дома. Само собой разумеется — учиться полагается хорошо. А вот уборка квартиры, натирка полов, стирка — это лежало на нас, и мать железно контролировала домашнюю работу. Нам было запрещено приходить домой после десяти, когда подросли — после одиннадцати часов. Никогда мама нас не наряжала, ничего лишнего мы с сестрой не имели, хотя возможности тогда в семье уже появились, и время изменилось, наши подружки начали расхаживать с золотыми сережками или колечками. У нас ничего подобного не было, впрочем, как и у самой мамы. В семье такие украшения не признавались.

Мать прожила с отцом, таким знаменитым и популярным, огромную жизнь. Они поженились в двадцать один год. И все годы мать была для отца опорой.

Как мама переживала все отцовские матчи! Она имела возможность довольно часто ездить с отцом за границу, но воспользовалась этим правом всего два раза. Она боялась отца потревожить. Безумно боялась неизбежных на эту тему разговоров, тем более если команда вдруг проиграет. Часто жены или мужья вмешиваются в работу тренера — мать не делала этого никогда. Все ее «вмешательство» заключалось в том, что ей звонили жены хоккеистов, плакались, отец за что-то их ругал, и мама долго наставляла их на путь истинный. И друзья моей сестры Гали, и мои друзья знают, что за человек наша мама — Нина Григорьевна.

Последние пять лет у нее на руках осталась бабушка. Хотя бабушка жила у Гали, но сестра и ее муж работали, и мама по пять раз на день строго по часам и точно по диете кормила бабушку, подолгу разговаривала с ней, рассказывала о наших делах. Бабушка уже плохо слышала, и маме приходилось кричать, мама выискивала интересные для нее книги, так как бабушка до последнего дня читала, правда, с громадной лупой. Входя в ее комнату, можно было видеть такую идиллическую картину: у окна, сжавшись в комочек, сидит бабушка в косыночке и с лупой в руке. Лицо совершенно просветленное. Из-за бабушки мама никуда надолго уехать не могла. Ухаживать за ней она считала только своей обязанностью, хотя близких у нас много.

Я воспитывалась мамой и двумя бабушками. Отец всегда был или на соревнованиях, или на сборах, он не «вылезал» из своего хоккея, и все «радости» моего ращения легли прежде всего на маму. Колготясь с двумя дочерьми, работая, она еще успевала следить за тем, чтобы, когда отец возвращался домой, он мог отдохнуть в уютной, доброй обстановке. Сейчас я вижу, что мама все в жизни делала правильно и, не боюсь показаться нескромной, даже меня сумела правильно воспитать, хотя это была нелегкая задача. У нас очень цельная семья, мы живем в постоянном общении с родными. Сейчас подобное тяготение не принято, а мы собираемся вместе не только по праздникам. Мы просто любим друг друга — это тоже заслуга матери.

Нет дня, чтобы вечером, в половине седьмого, за полчаса до второй тренировки, она бы не позвонила мне и не спросила, как я себя чувствую, не болит ли у меня голова, не нужны ли мне лекарства, не надо ли пригласить медсестру, чтобы сделали укол, но под конец обязательно скажет: «Танечка, ты не опаздываешь?» Это уже «наследие» отца. Она не понимает, как тренер может не поехать на тренировку. На работу надо ходить, даже если умираешь, при любой температуре, потому что нельзя оставлять людей, о которых заботишься. Когда я говорю, что очень устала или что очень плохо себя чувствую,— эти жалобы принимаются с состраданием, но если я скажу, что у кого-то из ребят болит нога, мама приходит в волнение: «Что же ты сидишь, надо что-то делать, надо искать врача-специалиста». У нас в семье не принято в первую очередь заниматься собой. Но стоит мне сказать, что я вечером, после тренировки, поеду к подруге, как мама тут же вспомнит, что я очень устала, очень плохо себя чувствую и мне надо полежать.

Раньше мама не пропускала ни одного моего соревнования, потом ни одного соревнования моих учеников, если оно проходило в Москве, сейчас она уже не успевает. У нее свой взгляд на мои постановки. Она считает, что у меня сильный уклон в сторону драматизма, а народ пришел не для того, чтобы грустить. «Почему четырнадцать тысяч зрителей московского Дворца спорта должны грустить, — рассуждает мама, — это неправильно. Хочется чего-то веселого, легкого. Вот посмотри— «цыганочка», замечательный танец». Этими разговорами она меня порой так донимает, что я выхожу из себя и с ней на время порчу отношения. Она понимает, что танцы должны быть разноплановые, что драматический танец сильнее комического, но все равно аккуратно выспрашивает, какую музыку я взяла: «Фу, гадость — рок-н-ролл» или «Русскую, вот это хорошо», «цыганочку» делаешь, ну, просто прелесть». А потом: «Посмотри, посмотри, я, конечно, ничего сказать не хочу, но после «цыганочки» все браво кричат, и всем так нравится, и на душе у всех хорошо. Вы выступаете последним номером (мои ученики долгое время закрывали программу показательных выступлений), значит, люди должны уходить с хорошим настроением. А то и на работе люди устают, и от забот, к тому же любят ужасы всякие друг другу рассказывать, на каток пришли отдохнуть— и танцы грустные мысли навевают. Смотреть это совершенно нежелательно. Хочется смотреть на то, от чего душа радуется. Что-нибудь веселое!»

Мама прочла черновики моих записей и возмутилась: «Что ж ты пишешь, что я тебя била, я пальцем до тебя не дотрагивалась». А на самом деле — лупила. Она потом сама объясняла, что я относилась к тем детям, которых не драть было невозможно. Я абсолютно ее не слушалась, а по повадкам напоминала мальчишку. Дома я покорно принимала любые наставления, кивала головой, но как только за мной закрывалась дверь, я сразу обо всем забывала. Часами, несмотря на строжайший запрет, сидела в трубах. Около нашего дома прятали под землю речку Таракановку, и залезать в приготовленные для этого трубы почему-то приносило огромное наслаждение. Потом где-нибудь в последней трубе, слышишь, орут: «Танька, тебя мать ищет!» Выбираешься долго-долго, но в конце трубы тебя за шиворот моментально выволакивают. Мама старалась хотя бы через двор пройти спокойно, но, как правило, не выдерживала и, не доходя до нашего подъезда, начинала мутузить.

Вещами меня не баловали, но когда отец привозил что-то новое — со мной сразу же случалась какая-нибудь неприятность. Отец купил мне в Праге ботинки — так ребята бросили меня в них в стоявшее во дворе огромное металлическое корыто с остывающим варом.

Я тут же к нему прилипла. Довольно скоро все разбежались, потому что всяческие попытки меня вытащить были безуспешны. Полчаса я стояла в этой ванне, ноги по щиколотку в вар засосало. Ботиночки были красненькие на белом каучуке. Наконец, мама увидела меня с балкона. Прибежала. Что делать —неизвестно, хоть снова огонь разжигай, чтобы вар расплавить. Протянула она мне палку и со страшными усилиями вытащила. Я ноги еле-еле после этой ванны передвигала. За ботиночки мне, естественно, попало.

Не везло с обновками. Только пальто светлое купили, выпустили на улицу — прислонилась к столбу, он, конечно, крашеный. Эти несчастья преследовали меня очень долго. Когда я уже на свои, заработанные деньги сшила себе первую шубку, мне шел тогда восемнадцатый год, и отправилась в ней кататься с горки, то вернулась домой в шубке без обоих рукавов — так гуляли, что я их оторвала.

Со мной моим родителям трудно было соскучиться. Когда мы попали в сильную аварию — пострадала только я, правда, через два дня после этого мы уже ехали (я с перебинтованной головой) в Москву в той же машине.

Отец научил меня плавать самым простым и сахмым непедагогическим способом — выбросил пятилетнюю из лодки.

Жили мы с Галей летом на даче у бабушки, маминой мамы, под Серпуховом, папа с мамой отдыхали на юге, как правило, без нас. Мама приезжала на дачу часто. Отец совсем редко. В один из таких приездов он взял меня к себе на велосипед, чтобы покатать, у меня тут же нога попала в спицы.

Я купила машину, какое-то время ездила на ней сама. Мама, зная мое отношение к новым вещам, сразу же, как я только отъезжала от дома, начинала звонить во все места. Я не успевала добраться до катка «Кристалл», как раздавался звонок Нины Григорьевны. Не успевала я доехать до какой-нибудь подруги, как она уже говорила с ней по телефону, обязательно в начале разговора подробно расспросив о жизни и здоровье всей семьи: детей, мужей, мам и бабушек — мать знала всех, потом, как бы между прочим, интересовалась, приехала ли я и долго ли еще собираюсь там находиться. Она так переживала и нервничала, когда видела меня за рулем, что я не выдержала и продала машину.

Дело, наверное, даже и не в машине. Волнуется и звонит она всегда. Я замужем. Но все равно, стоит мне переступить порог квартиры своих друзей или знакомых, как Нина Григорьевна справляется по телефону, когда я собираюсь вернуться домой. Находит она меня моментально!

Можно подумать, что ее любимое занятие — ремонт. Она на даче, когда отец уезжал, делала ремонт, проводила воду, перестраивала дом. Под ее руководством капитально ремонтировалась моя квартира, потом наша с Володей квартира, квартира Гали. Все заняты, всем неохота возиться с таким тяжелым делом, как ремонт. Одна Нина Григорьевна его не боится.

Она единственная в семье не ест после шести вечера. Из каждой поездки на юг она обязательно привозит подругу, которая у нее остается подругой на всю жизнь. Весь пляж делает под ее руководством по утрам зарядку, женщины занимаются с ней физкультурой. Желающих она учит и выучивает плавать. Так она обычно проводит свой отдых.

Мне исполнилось десять лет, когда у матери случился инфаркт при двустороннем воспалении легких. Я еще мало что понимала в болезнях, ясно было одно: мама умирает, и неизвестно, смогут ли ее спасти. Отец ничего не знал, он уехал с командой в Канаду, маму с трудом выходили. Ей тогда исполнилось тридцать девять лет. Через десятилетие у нее прошла еще одна полоса тяжелых болезней. И тем не менее сейчас она выглядит моложе нас с сестрой, она легче на подъем. Ей ничего не стоит съездить из одного конца города в другой — поднялась и поехала. Широким шагом, всегда в ботинках на-размер больше, она успевает в день накручивать столько километров, что я не раз советовала ей пользоваться спидометром для подсчета личных выдающихся результатов. На маминых плечах, помимо заботы об отце и бабушке, когда та была жива, забот о моем доме — нас с мужем часто не бывает в Москве, — лежит и забота о всех моих спортсменах. Те отвечают ей большой привязанностью и за глаза называют «наша мама».

Росли мы с сестрой, как я уже говорила, довольно самостоятельно, без постоянных нравоучений. Самый страшный родительский гнев я пережила в восьмом классе, когда решила выделять больше времени для тренировок и по совету своей ближайшей подруги Иры Люляковой ушла в школу рабочей молодежи. В ту самую, где уже работала лаборанткой сестра Галя, которая всегда стремилась в школьные учителя. После первой четверти, проведенной в общеобразовательной школе, я подошла к директору и сказала, что ухожу в школу рабочей молодежи. Он почему-то сразу отдал мне документы. Я с большим успехом начала с ноября посещать занятия, всего лишь три раза в неделю, в новой школе. И только в феврале — марте мама поинтересовалась: «Ты почему последнее время дома утром сидишь, почему не в школе?» — «Мама, — отвечаю, — я с ноября совсем в другой школе учусь...»

Мама долго бушевала, потом успокоилась. А мы в нашу 18-ю школу, где учились ребята из ансамбля Игоря Александровича Моисеева, из художественного училища и фигуристы, чинно приходили днем на занятия в школьной форме и фартуках, с нами занимались замечательные педагоги, и вся разница с обычной школой заключалась только в том, что в классе нас оказывалось максимум восемь человек, естественно, программа изучалась и качественнее и быстрее, по сравнению с классом, где сидит тридцать-сорок учеников. Такое мизерное количество одноклассников, как ни странно, позволяло нам довольно часто прогуливать занятия. Правда, мама один раз сходила туда с дневной проверкой и вечером меня спрашивает: «Таня, где ты была с утра?» — «А какой сегодня день недели?» — задаю тут же я ответный вопрос, соображая, к чему это она клонит. «Четверг». — «Где же мне быть, как не в школе», — не задумываясь, говорю я и тут же нарываюсь на взбучку.

Мамино «рукоприкладство» шло скорее от бессилия со мной справиться. Ведь она бесконечно добрый и мягкий человек. Очень любила встречать меня и провожать. А я, как отец, не терплю, когда провожают, хотя нравится, если приходят встречать. Минуты томления во время проводов на вокзале или в аэропорту, когда уже все сказано и все перецеловались, одинаково мучительны как для отъезжающего, так и для провожающего. Мама обижалась, что я отказываюсь от ее услуг, конечно, ей спокойнее дать последние напутствия дочке у вагона, а не за час до отъезда, но я ничего с собой поделать не могла.

Родители нам доверяли, не вмешивались в наши дела. Лишь однажды, когда я поняла, что из спорта надо уходить, и решила пойти по стопам своей подруги Иры

Даниловой, которая из фигурного катания ушла в Государственный ансамбль народного танца СССР, отец круто поломал все мои радужные планы (в них, кстати, входила и мечта поступить в ГИТИС, на балетмейстерское отделение).

Он сказал, что актрис в семье не было и никогда не будет.

Я поступила по его настоянию в институт физкультуры, где училась долго и довольно безобразно. Впрочем, в фигурное катание ведь тоже определил меня отец: «Уж если родилась девочкой, то хоть на коньках стоять будет».

И мою дальнейшую судьбу после вынужденного прекращения занятий спортом определил отец. Тренером я не думала становиться, но он посоветовал заняться именно этим делом, сказав, что в профессии тренера я найду себя, найду счастье, найду все, о чем могу мечтать в жизни. Я плохо себе представляла свое будущее. Что такое быть сильным спортсменом, я уже испытала, а вот тренером?..

Я росла двигательно способной девочкой. Я лучше всех прыгала, бегала, имела почти по всем видам легкой атлетики третий-второй разряд, прилично прыгала с вышки в воду. Летом для фигуристов проводился чемпионат по легкоатлетическим видам, и мы с Милой Пахомо-вой обычно шли в лидерах. Проигрывать я страшно не любила — важнейшее для спортсмена качество. Не знаю, как сложилась бы моя спортивная карьера, если бы не травма. Морально она меня надломила. До травмы я страха не знала. Тренироваться любила самозабвенно, но эта любовь пришла не сразу.

Как сейчас, я помню тот день на стадионе Юных пионеров. Мы уже перешли на двухразовые тренировки. Мне четырнадцать лет. Весь вечер идет крупный снег. Я катаюсь, катаюсь, получаю от занятий невероятное наслаждение. Уходить со льда не хочется. Утомленная до предела, я впервые поняла, что счастье наступает тогда, когда ты уже на границе собственных сил, а у тебя все получается.

В свое время отец не хотел, чтобы я занималась в ЦСКА, то есть там, где он работает. Не хотел лишних разговоров. Мне, маленькой, из всех московских катков проще всего было доезжать до СЮПа, он меня и устроил туда. Второй раз пришел на каток через много лет,

Не надоедал моим тренерам советами, как надо работать, хотя уже тогда был популярнейшим в стране тренером. Конечно, отец целиком отдавался своему делу, но я видела, как он счастлив, что я увлечена спортом. Галю тоже определили в фигурное катание, но ходила она туда недолго. У нее болело в детстве сердце, к тому же ей куда больше нравилось читать, она любила поэзию. Она тоже шла к своей цели — мечтала и стала учительницей литературы.

Я у отца была вместо сына. Я и в футбол в детстве здорово играла, и воспитывалась, как мальчик. И так сейчас приятно, потому что я вижу: он гордится мною и очень хочет, чтобы мои ученики были всегда первыми.

Для него, кроме тренерского дела, ничего на свете не существовало. Он говорил: работа тренера сродни труду шахтера. Тренер, как и шахтер, все время пробивается вперед в абсолютной темноте. И отец работал действительно по-шахтерски. Он приходил домой с катка измочаленный до такой степени, будто вернулся после тяжелой физической работы. И все же труд отца я бы отнесла к умственным занятиям. Тренер обязан быть замечательным психологом. Отец обладал этим даром в полной мере. К тому же свои уроки он проводил очень эмоционально.

Суммируя все высказывания отца, можно сказать, что тренерская профессия — это творческая работа вместе с педагогической деятельностью. Но самое главное заключается в том, что эта работа — основной смысл всей отцовской жизни.

Теперь точно так же я могу сказать и о себе.

Отец знал досконально каждого своего хоккеиста. Каждого. Знал и чувствовал.

С тех пор как отец ушел на пенсию, он занялся выращиванием на даче цветов. Все, за что он берется, должно в итоге превратиться во что-то грандиозное. Я не знаю, сколько у нас цветет весной тюльпанов. По-моему, несколько тысяч. В сад залезают мальчишки и обрывают немалую их часть. Но даже оставшиеся цветы некуда ставить ни дома, ни на даче. Он развозит их нянечкам, врачам в ЦСКА, дарит всем тем, кто его любит и кого он любит. Мама сбивается с ног, разнося десятки его букетов. А он продолжает что-то еще сажать необычное, из другой климатической зоны или полушария. У него это «необычное» то растет, то не растет, но он, не унывая, носится по участку в наколенниках и в майке, на спине у него написано «тренер». Забор залатан старыми поломанными клюшками, и все кустики подвязаны к клюшкам, и калитка собрана из клюшек.

Как истинно талантливый человек, он все делает по-своему. Любой куст, любое дерево он будет сажать так, как никто не сажает. Пусть не растет, но воткнет в землю он все равно по-своему. Рад, когда мы приезжаем, безгранично. Топит баню. Рядом с баней стоит огромная бочка, сделанная по его заказу. И так смешно и трогательно видеть, когда он в ней купается, выпрыгнет из парной огромная туша и падает в эту бадью.

В Москве отец бывает два-три раза в неделю. Летом и зимой живет на даче. И друзья к нему туда приезжают. И пишет он там. Пишет постоянно и очень много. Все на даче сделано его руками — от вешалки до самого дома.

Он до всего доходил сам. Образования у него институтского не было. Отцу долго не разрешали защищать кандидатскую диссертацию из-за отсутствия диплома, он кончил лишь высшую школу тренеров. Там, кстати, он и познакомился с моей мамой, которая, правда, училась не в ВШТ, а в институте физкультуры, но занятия у них проходили в одном здании на улице Казакова.

Мама в институт приехала из Тульской области. Она выросла в спортивной семье — все увлекались лыжами. Мамина сестра Галя, которая тоже закончила институт физкультуры, тридцать лет проработала учительницей в одной и той же школе в Подлипках.

Познакомились родители перед войной, в 1984 году, первого августа, они отметили сорокапятилетие со дня свадьбы.

Отец никогда не говорил о себе как о человеке, стоявшем у истоков зарождения хоккея с шайбой в нашей стране. Тем более я никогда от него не слышала, что он у нас один из родоначальников этой игры и поднял ее до международного уровня, хотя так считают многие. У отца совсем другие измерения своего места в хоккее. И свою цену в нем он, безусловно, знает.

Он — патриот, и для него каждый международный матч превращается в ситуацию, похожую на военную. В бой! Не знаю, правильно это или нет, у меня несколько другие методы, но для него это органично. Он так убедителен во всем, что делает, что когда он с тобой разговаривает, понимаешь — по-другому нельзя. У отца огромная сила убеждения. И на собраниях, определяющих предыгровой настрой, спортсмены ему верили.

Когда отец оставил хоккей, то взялся тренировать футбольную команду ЦСКА. Дома он уверял, что ему это по силам. Но заниматься с футболистами он уже не мог. Отец не в состоянии был бегать, ноги не выдерживали его массы. Так успевать, как он успевал на коньках в коробке 30 на 60 метров (он всегда на тренировках стоял на коньках), на 110-метровом поле не получалось. А один из важнейших законов тренировки: не только идти вровень со спортсменами, но и быть чуть впереди них. «Впереди» у отца уже не получалось.

Что бы там ни было, но те недолгие тренировки, когда отец работал футбольным тренером, собирали уйму народа, даже хоккеисты на них прибегали, потому что уроки отца всегда необыкновенно интересны.

Свою хоккейную систему он оттачивал, доводил и шлифовал десятилетиями. Это глубоко продуманная и отработанная система. И, мне кажется, здесь правомочно сравнение: если театр живет системой Станиславского, то хоккей — системой Тарасова.

Он и в футболе мог бы многое сделать, впрочем, как и в любом деле, за которое брался, если бы не больная нога, если бы смог лет десять проработать тренером. Я уверена, что и в футболе, где есть свои законы, родилась бы система Тарасова.

Хотя отец в наши детские годы был одной из самых популярных фигур в стране, на нас с сестрой Галей это никак не отражалось. Мы занимались своими делами и помощи от него никакой не ожидали. Я стремилась достичь первых мест в спорте, но мне это не удалось. Правда, золото на Всемирной универсиаде и медали на чемпионате Советского Союза я выигрывала, но большой популярности как спортсменка не приобрела. Когда начала работать тренером, может быть, звание «дочка Тарасова» на первом этапе помогло, но признания добивалась сама. В нашем деле и не может быть иначе. По знакомству или по наследству хорошим тренером не станешь. Теперь уже многие из болельщиков и не знают, что я дочь «того самого хоккейного» тренера.

У нас в доме не обращают внимание на то, кто в каких наградах и орденах. Вчерашний день не помним. «Тебя вечером носили на руках, — говорил отец, — а ночью ты должна написать план завтрашней тренирой-ки». Вперед и снова вперед — это должно быть тренерским девизом. Каждый раз надо самоутверждаться. И каждый раз надо доказывать, что успех не слу-. чаен.

Наш отец — легендарная личность. Для нас он лучший тренер всех времен. Он относится к тем людям, у которых вся жизнь отдана любимому делу. Его жизнь — это спорт. Отец стал тренером, наверно, с детства, профессия была заложена в нем, я же помню времена, когда он еще играл. У него в те годы была сильно травмирована нога, и, как мне кажется, он тогда очень долго проходил на костылях. Причем не ходил, а прыгал на здоровой ноге.

Я помню, совсем маленькой меня мама брала с собой на стадион «Динамо» показать отца в игре. «Таня, Таня, смотри — вон папа!» А он был самый худой, с длинной шеей. Они играли тогда в велосипедных шлемах, и из-под шлема у отца выбивался светлый чуб. Он был светловолос и кудряв — разве в это можно сейчас поверить? Был азартен на площадке и в жизни. У него настроение менялось в секунду, но как! Отец — вожак. Самый настоящий. За ним, увлеченные им, шли игроки.

Отец все время писал. Я не помню его без блокнота, без огромного количества записок на столе. Нас в двухкомнатной квартире по нынешним временам поселилось много — папа с мамой, бабушка и мы с сестрой Галей, она старше меня на шесть лет. В комнате родителей всегда стоял письменный стол. Стол состарился, и когда пришло время покупать новый, в доме это стало чрезвычайным событием. Отец долго искал себе такой стол, который бы он полюбил сразу и за которым ему бы нравилось сидеть. Выбирал долго, измучил нас всех своими переживаниями, но, наконец, все же купил. Каждый день с пяти утра отец пишет. Он до сих пор не отдал мне свою картотеку упражнений, которые придумывает и по сей день. Он считает, что я еще мало что сделала в жизни, другими словами, не заслужила еще этой картотеки. У него в ней — тысячи упражнений на разные группы мышц. Это труд не профессора — академика в спорте. Отец не начинал дня, пока не придумывал десяти новых упражнений. Ежедневно.

Любопытны были занятия отца тактикой хоккея.

Я помню, он сперва рисовал хоккеистов, потом вырезал их из картона. Тогда еще не было железных коробок, где фигурки двигаются на магнитах, и он приделывал к своим картонным человечкам кружочки-опоры. И колдовал над своим ящиком часами. Все время придумывал, придумывал, придумывал... Писал, писал, писал.

Нас, дочерей, он очень любил, но относился крайне сурово. Отец не понимал, как это я могу не вставать в половине седьмого на зарядку, ведь я в отличие от Галки занимаюсь спортом. Он выгонял меня на улицу, на мороз — мать смотрела на это абсолютно спокойно,— и с балкона следил, чтобы я не валяла дурака, а серьезно разминалась. И если я делала зарядку плохо, он выгонял меня снова. Вначале я ревела, потом началась школа, и я опаздывала на занятия, но отец был неумолим.

Отец научил меня работать. Он внушил мне, что любое дело, которым ты занимаешься, должно быть главным в жизни. И думать о нем надо все время. Я увлеклась спортом. Он не говорил общих слов, как это полезно и хорошо, он учил: «Когда ты ходишь по улице, надо не просто ходить, а немножечко на пальцах пружинить, как бы подскакивать — у тебя должен быть сильный го-леностоп, заодно и походка будет легкая». Не разрешал ездить на лифте. Такой огромный и толстый, он в то же время очень легкий в движениях и до сих пор спускается по лестнице только бегом. Я смотрю, как же легко он передвигается по дачному участку, опускаясь к цветам, к земле, что-то быстро делает — сажает, пропалывает — затем быстро перемещается к соседней грядке и вновь припадает к ней, на одно колено, по-хоккейному, очень смешно.

Когда мы один раз поехали вместе с родителями отдыхать, наш папочка устраивал с детьми такие игры, после которых мы с трудом доползали до палатки. Отец на берегу моря поставил палатки, хотя мог взять путевку в любой дом отдыха, но он не хотел с детьми приезжать на готовое.

Мало того, что он работал тренером, а это занятие даже одного из членов семьи оборачивается беспокойной жизнью для всех остальных, отец постоянно стремился помочь людям, и наш дом всегда был полон его друзьями, спортсменами, наконец, просто его заботами.

Отец преклонялся перед своим учителем Михаилом Давыдовичем Товаровским, советовался с ним до последних дней его жизни. Любимый педагог Михаил Давы-дович заменил ему родного отца. Моего деда, своего отца, папа не помнил — тот умер, когда он был совсем маленьким.

Отец обожал свою мать, которая одна вырастила их с братом. Юра, папин брат, погиб в авиационной катастрофе в конце сороковых годов, когда потерпел аварию самолет с хоккейной командой ВВС, в которой играли оба брата Тарасовых. Отец этот самолет встречал, так как уже был тренером команды и прилетел в Киев на сутки раньше. Друзья у отца как появились в детстве, так и остались до сегодняшнего дня. Он друзей не меняет.

Отец вырос человеком редкой дисциплины. Он не понимал и до сих пор не понимает, как это можно допоздна гулять, если с утра тренировка. Он продолжает жить в том же режиме, в котором жил всю жизнь. Он ложится около десяти, встает между четырьмя-пятью часами утра. И обязательно спит днем. На даче он будит нас в десять утра. Мы приезжаем на один день и, конечно, хотим спать, ведь и Володя, и я — ночные птицы, к тому же дуреем от чистого воздуха. Отец сидит за столом, не ест, ждет нас, потому что редко видимся, мало общаемся, а ему хочется быть в курсе наших дел, он уже шесть часов отработал, пока мы спали, и готов завтракать.

Фантастический у него заряд энергии, просто фантастический.

Как отец проводил тренировки! Я ходила на них, как на спектакли.

Наш дом, конечно, жил папиным делом. И когда его команда выигрывала чемпионат мира, мы с Галей целовали на экране телевизора всех наших игроков, которых поочередно показывали крупным планом. И наконец, появлялись отец с Аркадием Ивановичем Чернышевым. Это был апофеоз — счастливее себя, чем в это мгновенье, не помню. Тогда все только начиналось, хоккей, трансляция по телевидению, чемпионаты. Отца еще не называли патриархом, он считался всего лишь тренером, который многое создал, но человеком с очень тяжелым характером.

Его характер не позволял ему выслушивать ничьих советов, если они исходили не от профессионалов. Так, он испортил отношения со многими журналистами. Его

Не любили за неуживчивость, но переделывать он себя не собирался. Для него попытки людей, не имеющих отношения к хоккею, вмешиваться и давать руководящие указания были как красная тряпка для быка. Дело он свое знал и знает по сей день — я сужу по его работе в организации всесоюзного детского турнира «Золотая шайба». Но и этого всесоюзного турнира ему, как оказалось, мало, он у нас во дворе организовал детскую хоккейную команду. Проводит занятия три-четыре раза в неделю, заливает лед. Мальчишки каждое утро, как это у отца принято, в половине седьмого, делают зарядку. Зачем ему все это? Летает по всей стране, пропагандирует «Золотую шайбу», пишет для детей учебники, собирает детских тренеров, тренеров непрофессиональных, устраивает им семинары. Такой неуемности в своей профессии я не встречала. Отец для меня — эталон тренера. Эталон во всем, но прежде всего в «абсолютном слухе» на спорт. Он, хоккейный тренер, делает мне, тренеру по фигурному катанию, очень тонкие и верные замечания, причем видя мои работы только по телевизору.

У отца была редкая тренерская интуиция. На чемпионат мира в Любляне, в конце шестидесятых годов, не хотели брать Евгения Мишакова, но отец заявил, что верит в этого хоккеиста и что Мишаков способен забить решающий гол. И Мишаков действительно забил самую важную шайбу, после чего бросился обнимать отца. Женя весь был как из железа: ноги железные, руки железные, спина... Короче, он так сжал в объятьях своего тренера, что чуть не сломал ему ребра.

Я знаю одно. Отец абсолютно честный человек. Он никогда не отдаст игру. Он может ругаться, ругаться страшно, потому что не терпит халтуры. Утвердилось, что у Тарасова тяжелый характер. Насколько он тяжелый, знаем только мы, и прежде всего мама. Для остальных отец был только требовательным и справедливым, так как ничего не устраивал для себя, а заботился лишь о спорте и о команде.

В 1972 году в Саппоро я была на первой своей Олимпиаде как тренер, а отец, как позже выяснилось, на последней. Мы почти с ним там не встречались, хотя я бегала на матчй, но к нему не заходила. Я и сама не люблю, когда меня отвлекают во время турнира, потому что не должно распыляться внимание тренера в дни соревнований. Хоккейная сборная СССР в Саппоро победила, считали, что в Москве его ожидают награды, но наград не дали, а в следующем сезоне он попрощался с командой. Я до сих пор не могу понять, почему это произошло, и когда вспоминаю, как отец уходил из хоккея, начинаю плакать. Он не доработал. Для себя он, может быть, даже и перетрудился, но для хоккея не доработал. Как могло такое случиться? Ему было пятьдесят четыре года, а по духу двадцать пять. Отец тяжело переживал свою отставку. В тот год родители купили дачу, чтобы отец мог заняться чем-то другим. Но он не успокоился. В прошлом году ездил читать лекцию в Китайскую Народную Республику, в Корейскую Народно-Демократическую Республику, снялся в учебном фильме, который делали в Финляндии. Я видела, с каким вниманием его слушали канадские тренеры и долго не отпускали после четырехчасовой лекции. Я радуюсь за него, когда он входит в зал во время матча — уже не тренер сборной, не тренер ЦСКА, а зритель, — и зал аплодирует ему. Он заслужил эти аплодисменты.

Раньше, когда отец тренировал, мы ходили на хоккей. Мама не пропускала ни одного его матча в Москве. Теперь уже не ходим. Возвращались домой вместе с папой. И если матч удался, не передать словами, с каким настроением мы его ждали у служебного входа! А если проигран — у нас словно похороны. И так в неделю два раза.

В момент возвращения отца, как и раньше, наш дом затихает. К этому привыкли. У нас в семье я как тренер, со всеми моими чемпионами, не имею, конечно, того веса, как отец. Да это и понятно. Он Эверест среди тренеров, и сравниться с ним мало кому дано.

Когда прежде он приезжал со сборов или соревнований, все в доме сразу подчинялось только ему, его настроению, его желаниям. Дома он бывал не часто, и каждый старался сделать ему что-нибудь приятное. Готовили его любимое пюре, впрочем, он и сам часто возился с едой и, когда бывал дома, обычно кормил нас с Галкой перед отправкой в школу. И если даже он ставил на стол не любимое нами блюдо, все равно это съедалось без звука до конца.

Два раза я видела, как отец плакал.

Первый: когда мы перевернулись на машине. Ехали с юга. Помню, как рассыпались по шоссе помидоры. Машина выскочила на кусок дороги, залитый маслом, отец ее удержать не смог. Мне было семь лет. Я спала на заднем сиденье, поэтому и влетела головой в дверную ручку. Больше никто не пострадал. Я очнулась не сразу, сотрясение мозга получила тяжелое, голова вся была залита кровью, платье тоже, а отец лежал на переднем сиденье и рыдал.

Второй: после того знаменитого матча ЦСКА — «Спартак» на чемпионате страны 1969 года, где он показывал на секундомер, объяснял, что период уже закончился, его не слушали. Он отказался выводить команду доигрывать встречу, и через день с него сняли звание заслуженного тренера. Он сидел дома один, я вошла случайно, отец плакал. Это было очень тяжелое время. Помочь отцу мы ничем не могли. Сильным людям вообще трудно помочь.

Мне кажется, все свои способности он развил в себе сам. Но не на пустом месте, основы их заложила его мать, Екатерина Харитоновна. Моя бабушка была удивительно талантливым человеком, она хорошо шила, вязала, готовила. Без единой ошибки и очень интересно писала. Бывают золотые руки, так бабушка полностью относилась к этой категории людей. Без всякого образования, она в любом деле, за которое бралась, достигала многого. Этот талант всегда добиваться успеха бабушка и передала отцу. Но то, чего он достиг, он достиг в равной степени талантом и трудом. Мне пришлось легче-— отец дал много советов. Главный — не начинать тренировку без заранее написанного плана и записывать для себя абсолютно все, что может пригодиться в тренерской работе.

Напомню, что на каждую встречу в любом турнире отец выходил, как на последнюю. Потом он учил меня: «Каждое соревнование — финальное. Ошибки надо исправлять в тот же день, откладывать на завтра нельзя. День должен быть использован для работы максимально. Никогда не стесняйся учиться. Учиться у других тренеров, учиться у спортсменов. Каждый день должен приносить новые знания — тогда тренировка не будет утомительной ни для спортсмена, ни для тебя. И каждый день твои ученики должны быть лучше, чем были вчера. Это и есть творческий процесс у тренера — все выше и выше».

На тренировку он ко мне пришел всего один раз, я тогда работала с Родниной. Увидев, что я вышла на лед без коньков, он молча отсидел всю тренировку и, не прощаясь, ушел. Я долго не знала, как к нему подступиться. Он со мной разговаривать вообще не хотел. И он был прав. Потому что коньки — это наш инструмент.

Советы отца помогли мне, как ни странно, больше всего тогда, когда я уже считала себя опытным тренером. И если мне по наследству достался еще и железный отцовский характер, то это проявилось в одну из самых критических минут моей жизни — во время зимней Олимпиады 1980 года.

 
Тарасова Т. А. Четыре времени года.— М.: Сов. Россия, 1985.— 176 с
Разделы
Четыре времени года (Тарасова Т.А.)
Мой талисман — черепаха
Четыре времени года
Стадион юных пионеров
Мои родители
Лейк-Плэсид: последняя олимпиада Родниной
Ира и Саша
Костюм для чемпионов
Моисеева и Миненков
Пять минут у льда
Бестемьянова и Букин
Тарасята
Сибирское турне
Выдающиеся фигуристы
Турне мировых звезд
Выдающиеся тренеры
Музыка в моей жизни
Мои друзья
День тренера
Мой мир, мое фигурное катание
Вход
Имя
Пароль
 
Поиск по сайту

© Tulup 2005–2017
Время подготовки страницы: 0.017 сек.